Российский бизнесмен Андрей Мельниченко написал большую статью для The Economist
Большие войны начинаются не там, где звучат первые выстрелы. Линия фронта — лишь точка, в которой накопившееся давление наконец прорывается на поверхность. К этому моменту основание уже разрушено: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание допустимого, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, которую необходимо устранить. Когда эти связи разрываются, политика уже не направляет события, а следует за ними.
Война на Украине — именно такой случай. Она включает в себя несколько уровней: трагедию народов, веками живших в общем историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом — спор о территориях, союзах, исторической памяти и будущем мирового порядка.
Но в основе всего этого лежит более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который когда-то позволял крупным державам существовать в рамках единой системы безопасности, не отрицая статус друг друга. Когда этот механизм перестаёт работать, архитектуру начинают подменять моральными формулами, а наказание принимают за стратегию.
Я не политик и не идеолог. Политики действуют через волю, идеологи — через веру. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их преобразование в удобрения и электроэнергию, логистика, организующая эти потоки, и долгосрочные временные горизонты. Такие системы безразличны к декларациям. Они работают до тех пор, пока сохраняются критически важные связи, и разрушаются, когда повреждаются несущие конструкции. Поток подобен реке: нельзя просто объявить, что он отменён. Его можно перенаправить, но он не исчезнет. Я стараюсь описывать мир как физик: таким, каков он есть в действительности, а не таким, каким его хотелось бы видеть.
Определяющим для меня опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая недалеко от города, в котором я родился. Она доказала, что сложная система, содержащая огромные объёмы энергии, не прощает просчётов и самоуверенности. Последовательность небольших событий может перерасти в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции. Это предельное ограничение, за которым сама задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, такой подход является единственно приемлемой формой ответственности.
Когда суверенитет становится проблемой
Главный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: потребность в международной безопасности никогда не была столь высокой, однако институциональная инфраструктура, созданная для её обеспечения, — нормы, органы принуждения, общие рамки легитимности — никогда не была столь слабой. В такой обстановке возникает соблазн считать суверенитет противников источником нестабильности. В этом эссе я утверждаю обратное: уничтожение суверенитета не решает проблему безопасности, а устраняет единственный механизм, с помощью которого эту проблему вообще можно решать.
Украина — не просто поле боя между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену. Украинский суверенитет реален. Но украинская безопасность, построенная на постоянном отрицании суверенной субъектности России, столь же неустойчива.
Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой своих обязательств обеспечивает иное качество безопасности, чем сосед, поведение которого определяется реваншизмом или осадным сознанием. Для устойчивого мира необходим суверенитет обеих сторон. Не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты способны заключать соглашения, которые будут соблюдаться.
Сегодня Россия обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать решения самостоятельно. Это не оценочное, а описательное суждение. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несёт последствия собственных решений.
Нынешняя западная дискуссия о послевоенной России, при всём разнообразии политических формулировок, направлена на одно: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение. Логика понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, его устранение кажется решением проблемы.
Эта логика подкрепляется примерами недавней истории. Включение послевоенных Германии и Японии в западный мир на продолжительное время привело к исчезновению реваншизма у побеждённых держав. Аналогия несовершенна — Россия не является побеждённой державой, правительство которой рухнуло, — однако исходная надежда остаётся той же: страна, лишённая стратегической автономии, со временем примет правила тех, кто её этой автономии лишил.
В этом подходе допущена глубокая ошибка. Суверенитет является необходимым условием любой устойчивой архитектуры глобальной безопасности. Это не означает, что суверенитет сам по себе гарантирует стабильность: действия суверенной страны могут затрагивать безопасность других. Однако без него такая архитектура невозможна. Устойчивый мир нельзя заключить со стороной, находящейся в положении просителя, поскольку она не несёт полной ответственности за собственные решения. Любая договорённость, достигнутая в таких обстоятельствах, приведёт не к прочному миру, а лишь к временной паузе между этапами конфликта.
На Западе обсуждаются четыре сценария послевоенного будущего России. При всём различии политического оформления каждый из них предполагает утрату или ограничение суверенитета и тем самым уничтожает единственный механизм, который вообще делает возможным ответственное поведение.
Первый сценарий предполагает униженную Россию, остающуюся на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породит агрессивный реваншизм. Версаль стал не созданием порядка, а накоплением отсроченной энергии. Россия — не Веймарская Германия, а современный мир не воспроизводит 1920-е годы буквально, однако структурная логика сохраняет силу: если суверенитет крупной исторической нации сломлен, он редко исчезает окончательно. Он возвращается в более опасной форме.
Во втором сценарии Россия оказывается в орбите Китая. На первый взгляд китайский путь выглядит простой заменой западному: Россия встраивается в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, предоставляя взамен сырьё, географическое пространство и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной перспективе меняется лишь адрес зависимости.
Россия внешне сохранит атрибуты великой державы, но в действительности превратится во внешний контур китайской стратегии: рынок для китайских товаров, источник ресурсов, транзитный коридор и буфер, принимающий на себя давление, направленное против Пекина. Россия рискует занять положение, структурно схожее с тем, которое Украина занимает для Запада: положение спорной зоны, где более крупные игроки совершают свои ходы. Речь не идёт о тождестве стран. Речь идёт о логике использования приграничного пространства в интересах другого центра.
Однако зависимая Россия имела бы для Китая сомнительную ценность. Очевидная асимметрия такой связи была бы разрушительной: на её основе легко создать антикитайскую коалицию, соседи Китая начали бы испытывать тревогу, а внутри России со временем возникла бы потребность выйти из подчинённого положения. Поведение Китая уже показывает, что он это понимает. Он охотно использует своё преимущество, но не стремится доводить его до формального вассалитета. Недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада также означает, что Россия не согласится добровольно оказаться в таком же положении по отношению к Китаю.
Третий сценарий — фрагментация России, которая очень быстро стала бы неуправляемой. Началась бы борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий разрушает целостность, благодаря которой ядерное сдерживание остаётся работоспособным. Цена, заплаченная в постсоветских конфликтах, включая трагедию на Украине, делает такой исход, на мой взгляд, невозможным.
Последний вариант предполагает превращение России в крепость — закрытую, мобилизованную, постоянно находящуюся в осаде. Технологии, наука, капитал и гражданское доверие не развиваются в условиях бесконечного чрезвычайного положения. Такой порядок не завершает войну, а превращает конфликт из события в способ организации государства.
Формы различаются. Системный результат остаётся одним и тем же.
Почему истощение — не стратегия
Переговоры работают, когда обе стороны убеждены, что другая сторона способна и готова до предела отстаивать свою позицию. Когда одна сторона приходит к выводу, что другая блефует или просто не способна довести дело до конца, она перестаёт искать решение за столом переговоров. Это не оправдание какого-либо конкретного применения силы. Это описание того, как в действительности происходит провал дипломатии: не только из-за недобросовестности, но и вследствие утраты доверия к возможностям и намерениям обеих сторон. Понимание этого механизма не означает одобрения его последствий.
В российском восприятии война на Украине является войной против всего Запада, которая ведётся на западные деньги, с использованием западного оружия и технологий. Это восприятие определяет каждое решение Москвы.
Корни конфликта отчасти лежат в структурном дисбалансе, сохранявшемся в Европе после холодной войны: обеспокоенности Москвы в сфере безопасности выслушивали, но никогда не рассматривали всерьёз. После политических потрясений на Украине в 2014 году Россия пришла к выводу, что дипломатия исчерпала себя, а затем предприняла действия — сначала в Крыму, а восемь лет спустя в четырёх восточных и южных регионах Украины.
Первоначальные цели Москвы не были достигнуты быстро. По мере затягивания войны Россия пересматривала условия, которые могла бы считать приемлемым результатом. Публично заявленные требования сократились до трёх: признание территорий, которые в соответствии с Конституцией Россия считает своими; юридические гарантии для русскоязычного населения; формальное обязательство Украины сохранять нейтралитет.
Запад тем временем изменил формулировку собственной цели. Дискуссия о будущей архитектуре безопасности в Европе, которая так и не состоялась должным образом, была заменена практической задачей — истощением. Точный смысл различается в зависимости от столицы: одни говорят об ослаблении российского военного потенциала, другие — о сдерживании ревизионизма, третьи — о подаче сигнала потенциальным агрессорам в других частях мира. На практике война превратилась в инструмент продолжительного давления на Москву.
Формула «поддерживать Украину столько, сколько потребуется» удобна, поскольку позволяет отложить сложный вопрос: какой порядок безопасности в конечном итоге должен существовать в Европе и какое место в нём должна занимать Россия? Географически боевые действия остаются на украинской территории, формально воюют украинцы. Запад это устраивает: самые тяжёлые человеческие и экономические потери несут Украина и Россия, тогда как последствия для западных экономик, хотя они и реальны, считаются приемлемыми. Однако в этой конструкции существует стратегический изъян, о котором редко говорят вслух.
Вывод Москвы из всего этого прост: в нынешних условиях первоначальная цель России — новый порядок европейской безопасности, в котором Россия является участником, а не управляемым объектом, — недостижима. Отдельные сражения можно выиграть или проиграть, но войну на истощение саму по себе выиграть нельзя. Она сохраняет проблему, а не решает её.
Нынешний формат не может продолжаться бесконечно. Экономически и технологически превосходящая коалиция, поддерживающая армию противника и одновременно ограничивающая собственное прямое участие, в конечном счёте уступит место чему-то другому: либо иной и более прямой форме противостояния, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, произойдёт ли этот переход, а в том, когда и на каких условиях он произойдёт.
Наличие ядерного оружия превращает этот вопрос в вопрос существования. Сдерживание работает не потому, что существует оружие, а потому, что существуют центры рационального принятия решений, открыты каналы связи и обе стороны понимают, где проходят пределы. Когда доверие исчезает, а эмоции вытесняют расчёт, ядерное оружие перестаёт быть средством сдерживания на крайний случай и превращается в постоянный фон риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение обычного силового давления, основана на ложном предположении: сложную систему можно подвести к краю, а затем остановить именно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.
Наличие суверенитета и взаимное признание необходимости договорённости не гарантируют, что договорённость будет достигнута. Не менее важно то, в каком направлении применяется суверенитет. Будет ли он поддерживать общую систему или разрушать её, определяется прежде всего внутренней политикой страны. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории России невозможно решить извне.
То, как Россия ведёт собственный политический процесс и на какие цели направляет свой суверенитет, может быть решено только внутри самой России, без подчинения внешним предпочтениям. Любая попытка управлять этим процессом извне не только обречена, но и ведёт к противоположному результату: она уничтожает само условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир в принципе невозможен. Это необходимо принять не из симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы такому признанию не существует.
У меня есть основания полагать, что это осмысление придёт. Понять эти основания можно лишь объяснив, почему оно не пришло раньше.
Те, кто создавал новую Россию, — предприниматели, учёные, деятели искусства, спортсмены, специалисты, формировавшие её экономику, её смыслы и её репутацию в мире, — в большинстве своём считали себя интернационалистами. Это не было ни слабостью, ни наивностью. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука работала по международным стандартам, технологии поступали из лучших источников, права и обязательства регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, капитал размещался там, где находился под защитой. Осознанно или нет, этот выбор означал передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что люди к этому стремились. Потому что правила казались нейтральными, а доступ — открытым для всех.
На протяжении многих лет российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции считали такие предупреждения пережитком советского мышления. Время доказало их неправоту. Не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.
Санкции показали это со всей ясностью. Их составляли одни, в интересах одних, а для других они могут быть пересмотрены политическим решением. Мой собственный опыт западных санкций важен здесь не как личная обида, а как доказательство политической обусловленности инфраструктуры глобализации. Активы могут быть заморожены, а права, которые прежде считались неприкосновенными, исчезают в момент принятия политического решения.
Системные последствия санкций оказались шире их первоначального замысла. Отключение от глобальных систем — финансовых, технологических, правовых, образовательных — поставило российский креативный класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он избегал в течение трёх десятилетий: как создать внутри России собственный мир, по собственным правилам и собственным стандартам.
Этот процесс не будет ни быстрым, ни лёгким. Однако он неизбежен, поскольку глобального мира в его прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет создавать, теперь выбирают не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и раздробленным миром, в котором каждый блок устанавливает собственные правила. В таких условиях логика созидания направлена внутрь: необходимо построить нечто привлекательное для тех, кто давно оказался за пределами страны после распада Советского Союза, для тех, кто уехал недавно, и для всего русскоязычного мира.
Жёсткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — вынуждают действовать эффективно. Эффективность возможна лишь тогда, когда все общественные слои работают вместе. В каждом из них достаточно думающих людей, способных понять, что минимальный общий интерес у всех один — сохранение суверенитета. Со всем остальным они могут разобраться между собой.
Суверенитет — это вопрос не только для государства. Это важнейший вопрос для всех, кто живёт и работает в стране: граждан, бизнеса и институтов.
Для граждан величие страны измеряется не количеством её лозунгов, а тем, насколько она защищает интересы своих людей. Люди делают выбор местом жительства и своими жизненными стратегиями. Если страна лишена суверенитета, рано или поздно она теряет тех, кто способен быть её ресурсом, а не бременем.
Бизнесу, ведущему международную деятельность, суверенитет нужен не меньше. Можно создавать сложные структуры собственности и составлять договоры в самых развитых юрисдикциях. Но в конечном счёте наилучшую защиту договоров и инвестиций обеспечивает сильное государство, которое за ними стоит. Компании, не являющиеся ни американскими, ни китайскими, сталкиваются с неприятным выбором: предоставлять крупным игрокам ресурсы и рынки в обмен на защиту либо соглашаться на роль местного участника, постоянно находящегося под угрозой внешних решений. Суверенная альтернатива — согласование стратегии с государством, которое считает крупный бизнес частью своего стратегического потенциала, — является единственным вариантом, не требующим отказа от будущего. В XXI веке суверенитет государства имеет непосредственное экономическое измерение: способность создавать добавленную стоимость в собственной юрисдикции и направлять её на укрепление своего, а не чужого суверенитета.
Российское деловое сообщество состоит из людей, способных не просто выживать в рамках установленных правил, но и менять саму среду: проектировать и создавать новые рынки, отрасли и системы управления. В последние десятилетия их отбор происходил не по идеологическим признакам, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризации. Это был отбор тех, кто умеет рассчитывать последствия, учитывать интересы других и находить работоспособные компромиссы. Их роль в обсуждении направления российского суверенитета является не политической, а созидательной. Вопрос не в том, кто управляет, а в том, что создаётся.
Крупный российский бизнес, вкладывающий средства в суверенную Россию, со временем станет её неотъемлемой частью. То же самое произойдёт и с другими важными институтами. В результате изменится и сама Россия. Если мы стремимся к суверенитету, создающему единство между гражданами и институтами, я надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые также несём ответственность, поскольку когда-то с готовностью самоустранились.
Привлекательность предсказуемости
Суверенная Россия будет удобна не для каждой страны. Однако в долгосрочной перспективе она окажется выгоднее любой альтернативы. Выбор для внешних игроков заключается не между дружественной и враждебной Россией. Он заключается между Россией, поведение которой предсказуемо, и Россией, дальнейшая траектория которой неизвестна. В формирующемся сейчас мире предсказуемость важнее симпатии.
Внутренняя дискуссия о том, какой должна быть Россия, неизбежна. Но этот разговор должен состояться после войны и внутри страны.
Выбор, стоящий перед миром, заключается не между любовью к России и ненавистью к ней, не между наказанием и прощением, не между моральной ясностью и политическим цинизмом. Речь идёт о выборе между двумя вариантами будущего: тем, в котором крупные державы вновь научатся уважать суверенитет друг друга, и тем, в котором каждая из них будет пытаться превратить остальных в объекты управления. Второй путь уже привёл нас туда, где мы находимся сейчас.
Главное — отступить от края пропасти. Только после этого можно будет задаться вопросами, как мы к нему подошли и как иначе устроить мир. Эта работа предстоит следующему поколению. Наша задача — сделать так, чтобы у него осталось то, с чем можно работать.
